Сложно садится писать, такое ощущение, что бумага боится
меня. Мне будет очень стыдно, если буквы, которые я выведу, окажутся скучными и
бесполезными. Такое уже бывало однажды и я не смею повторять эту ошибку. Эта
история о Джонни, маленьком Джонни, и я вижу, как она расползается по бумаге.
Джонни
1
- Джонни, взгляни на эту карточку, - пожилая рука отца кладет
перед ребёнком картонку. На ней выпуклая надпись «2+7=».
- Джонни, ты знаешь ответ?
Ребёнок утвердительно кивает, ему скучно.
- А теперь выбери правильный ответ вот из этих карточек, -
отец волнуется. Джонни берёт пухлыми пальцами цифру «4».
Доктор задумчиво смотрит на ребёнка и что-то записывает в
свой блокнот. Отец сдерживает вздох и показывает следующую карточку. Новая
задачка, потом ещё одна. Круглый стол, вокруг которого сидят участники
эксперимента, покрыт старой серой краской. Над ними абажур яркой лампы, в стене
неприметная дверь. Больше в этой комнате ничего нет.
Наконец, отец снова достаёт карточку «2+7=». Она отличается
от других карточек цветом, кажется, это должно привлечь внимание ребёнка.
- Джонни, я уже показывал тебе эту карточку, всего две
минуты назад, - терпеливо объясняет отец.
- И ты выбрал цифру, вспомни, какую и мы закончим упражнения
на сегодня. Мама будет рада угостить тебя мороженым.
Глаза Джонни загорелись. Он закусывает губу и нерешительно
тянет руку к карточкам. Отец смотрит на стёртый край стола. Ладонь задерживается над цифрой «девять» и
приподнимает её. Отец вздыхает и говорит:
- Молодец, Джонни. Пойдём к маме, она тебя заждалась.
Доктор продолжает сидеть и записывать.
2
Я познакомился с Джонни, когда ему стукнуло 22 года. Его
мать пришла в наш центр реабилитации и с порога заявила, что либо мы его
вылечим, либо она отдаст его в сумасшедший дом. Мне доверили работать с ней.
Несколько долгих дней я слушал её истории, окроплённые слезами. Она так же
отдала результаты исследований, на которые её покойный муж работал многие годы.
И полученная информация заставила меня серьёзно задуматься.
Джон Митчелл - психически больной юноша, с абсолютно
здоровой психикой. Систематическая неспособность к обучению. Уникальная память,
при которой он выучил несколько иностранных языков. Его пытались уличить во
лжи, в девиантном поведении, проследить истоки болезни. Исследования и эксперименты
ни к чему не привели. Он решал сложнейшие уравнения, а на следующий день не мог
соединить 2 и 2. Полный бред.
Его воспитанием и обучением занимались родители, школа
заканчивались на первом, максимум, третьем месяце. Говорить Джон начал только в
двенадцатилетнем возрасте и согласно заверениям матери, слова он произносил
неуверенно, но сходу выстраивал сложные и осмысленные предложения. В общем, всё
показывало, что Джон не был кретином, хотя регулярно и вёл себя так.
У него были хорошие родители. Как только появились первые
признаки его нетипичного заболевания (это случилось в 3 года), его отец и мать
решили бороться с ним до конца. К сожалению, они себе и не представляли, как
долго будет длиться эта война. Они не хотели признавать своего ребёнка умственно-отсталым,
а исследования его психики подтверждали их надежды.
Отец не дожил до времени, что мать Джона назвала «прорывом».
Он умер от инсульта, в один из бесконечных рабочих дней. А Джон… Даже не поинтересовался куда пропал его отец.
Мать закатила ему истерику, а он, насупившись, плакал, не понимая, за что его
ругают. «Прорыв» случился через несколько лет, Джону тогда было 17. Однажды
вечером он подошёл к матери и спокойно произнёс «После того, как умер отец, я
должен заботиться о тебе, как твой единственный сын и опора в этой жизни». Она
была потрясена, но дальнейшие действия сына удивили её ещё больше.
Он вдруг стал паталогически нормальным. Во всём без
исключения. В силу того, что у него не было никакого образования, его брали
только на самую низкооплачиваемую и трудную работу. Но его это не смущало. Он
всеми силами пытался помочь своей матери и вскоре ей начало казаться, что жизнь
налаживается и испытания закончились.
Но потом снова начались сбои и сначала они не казались
страшными. Джон мог просто прогулять свой рабочий день, мотивируя это «хорошей
погодой на улице». Потом он забывал лечь спать и шёл работать лишённый всяких
сил. В конце концов, его неизвестная болезнь обострилась и приобрела новую,
пугающую форму.
Джон теперь не просто переставал что-то делать, он делал всё
наоборот или в совершенно безумной форме. В тюбике для зубной пасты мать
находила кетчуп, мусор, который она просила вынести – валялся распотрошённый
сразу же за порогом дома. Это всё ещё было терпимо, потому что такие выходки
происходили не часто. Она пыталась выяснить у сына, что происходит, но он либо
молчал в ответ, либо нёс какую-то чушь, справленную философскими терминами
(мать Джона призналась, что позже нашла их в словаре).
Болезнь ускоряла свой ход и две недели назад, произошло
событие, которое стало последней каплей в её бездонном озере терпения. Он
поджёг квартиру. Выручили соседи, они вызвали пожарную бригаду, до того, как
всё сгорело. Джон сказал, что так было нужно.
И вот бедная мать пришла к нам. Она скопила некоторую сумму
и теперь была готова с ней расстаться, если мы попытаемся вылечить её сына. Она
боится за свою жизнь, но не хочет, чтобы сумасшедший дом стал последним приютом
ребёнка. Учитывая, как часто он начал делать необъяснимые вещи, вряд ли его
выпустят обратно.
Я попросил встречи с Джоном, но его мама настояла на том,
чтобы я сам наведался к ним домой. Эта не та сумма, ради которой мне хотелось
ехать через полгорода, но прецедент заслуживал пристального внимания.
3
Это был жаркий летний вечер. Воздух города пропитался пылью
и дымом, но дождя не обещалось ещё долго. К концу поездки, я успел порядком
вспотеть, а учитывая, что встречу мы назначили на пятницу, мне совсем не
хотелось думать или работать.
Мать Джона открыла мне дверь практически сразу, как я позвонил
в их маленькую квартиру на четырнадцатом этаже. Было видно, что она очень меня
ждала.
- Проходите, доктор, - сказала она, нервно теребя пальцы.
Я разулся и повесил пальто на крючок, вбитый в стену. Я
попросил сразу перейти к делу, и мать проводила меня в комнату Джонни.
Первое, что бросилось в глаза – это сильный беспорядок.
Ничего удивительного для молодого человека. Одна стена пустая, с
незамысловатыми обоями и приставленной кроватью, другая, напротив входа,
увешана листами A4. Рисунки,
фотографии, тексты. Они же были разбросаны по всему полу. Напротив окон
расположилось два шкафа, один, вероятно, для одежды, а второй был загромождён
книгами. Именно так – они валялись кучами на полках, как будто грязное бельё.
Джонни стоял на четвереньках рядом с компьютерным столиком
около кровати и что-то негромко пилил, я не смог разглядеть из-за его спины.
Мать позвала его и я представился.
- Здравствуй, Джон. Я друг твоей мамы и обещал ей помочь в
твоих делах. Она беспокоится за тебя, потому что не понимает, что ты делаешь в
последнее время. Могу я немного посидеть, понаблюдать?
- Привет, друг моей
мамы, - сказал Джон и продолжил пилить. Он больше не проронил ни слова и я
жестом показал, чтобы миссис Митчелл покинула нас.
- Да, прости. Меня зовут Гарри. Я не буду слишком
назойливым, если спрошу, что ты сейчас пилишь?
- О, нет, - ответил Джон.
- Но я уже почти закончил. Мне надо было отпились несколько
сантиметров ножки стола, пока он держится на месте.
Я старательно подбирал слова, пытаясь не обидеть странного
мальчика.
- Да, понимаю, такое иногда приходится делать. А почему стол
должен был перестать держаться на месте?
Джон вздохнул, уныло посмотрел на меня и уселся на кровать.
- Потому что если я подставлю вон ту энциклопедию под эту
ножку, стол накрениться и мне будет неудобно за ним работать.
- Боюсь показаться глупым, Джон, но зачем это нужно?
- Нужно что?
- Класть туда книгу?
- А где ей еще, по-вашему, лежать?
Я не нашёлся, что ему возразить. Тогда я ещё не знал, что
это его обыкновенный ответ. Он всегда объяснял свои действия и решения одним и
тем же доводом «потому что так было нужно».
Мы разговаривали с ним около получаса. Я пытался выудить из
него ответы, а получал только новые загадки. Наконец, я решил высказаться
напрямую, устав от этого бессмысленного разговора.
- Джон, послушай. Я удивляюсь твоим решениям, но ты имеешь
на них полное право. И всё-таки твоя мама беспокоится, чтобы ты не натворил
чего-нибудь страшного. Она рассказывала, что ты уже поджигал квартиру и боится,
что ты опять предпримешь что-нибудь радикальное.
Джон поджал коленки к груди и, обхватив их, рассматривал
ничем не примечательный потолок. Казалось, он меня не услышал. Я собирался
повторить, но он повернулся ко мне и быстро заговорил.
- Гарри, вы доктор, да? Я не собираюсь больше поджигать
квартиру, это надо было сделать тогда, а сейчас момент упущен. Моя мама думает,
что я псих. Полагаю, вы прекрасно знаете, что состояние рассудка определяется
эманациями общности и критерий качества – это усреднённый показатель всех
единиц. С этой точки зрения, я сумасшедший. Но взгляните на ситуацию иначе.
Если мы возьмём опыт феноменалистов и соединим его с твёрдой необходимостью
внутренних потребностей, то мы перестанем видеть качество как идеал и войдем в
мир идей Платона. Только вот мир этот не свет за спиной наблюдателей, а сам
наблюдатель. Он формирует свою реальность.
Я не успел собраться с мыслями, а Джон, помолчав несколько
секунд, продолжал.
- Эмпирические познания нарушают концепцию, я в курсе. Но на
самом деле реальность просто огрубела от постоянных прикосновений неумелых рук.
Вот посмотрите, - Джон подтянулся и сорвал со стены первый попавшийся лист А4.
- Это реальность. Твёрдая и гладкая на ощупь. Я меняю своё
восприятие, и, - он взял зажигалку со стола и поджёг лист. Пламя охотно поднималось
вверх.
- И она меняется вместе со мной! Я меняю ещё раз, - Джонни
опустил лист в чашку, стоявшую на краю стола. Огонь зашипел и замолчал через
несколько секунд.
- И она снова меняется. Но если бы я не «поджигал её» и не
«топил», разве я смог бы узнать, что она бывает такой разной?
Я развёл руками и невольно улыбнулся.
- Так это единственная причина? Может быть, я не до конца
уловил твою мысль, но ты просто хочешь менять свою реальность, чтобы ощутить её
глубину? Ты знаешь, существует много куда менее экстравагантных способов.
Джон сокрушённо покачал головой.
- Нет, доктор Гарри, вы совсем не уловили мою мысль. Не я
меняю реальность. Я – реальность. А вы тот, кто меня меняет. Вы, моя мама, все
эти бесконечные врачи.
- Тогда это можно назвать извращённой формой девиантности,
но это никак не объясняет твоих провалов в памяти и непредсказуемых поступков.
- Тук-тук, доктор. Вы отчаянно пытаетесь меня
классифицировать, как сделали это со всем, что вас окружает. Это кровать, там
стена, тут ковёр, вы доктор, а я пациент. Вся моя жизнь демонстрирует, что эти
правила не работают, но люди не хотят этого увидеть. Хм. Пожалуй, будет
интересно. Вы показались мне человеком, которого ещё можно вытащить из этой
ловушки.
И он предложил мне видеться на регулярной основе, чтобы
показать, как это всё работает. Он говорил, что его время на исходе, потому что
чем старше он становиться, тем оно быстрее, а значит и ему приходится
ускоряться. Я вспомнил заплаканное лицо его матери и согласился на встречи.
4
Мы быстро подружились с ним. Несмотря на необычные идеи и
непредсказуемость своих действий, он действовал на меня как поток свежего
воздуха в затхлом помещении. Я же был для него якорем, в его бушующем море
безумия. Мне удавалось останавливать бессмысленные выходки, а его мать и не
надеялась на большее.
Естественно, я уже не оказывал услуг как доктор, у них не
было на это денег, а я ничем не мог помочь. Лекарства никак не могли помочь в
этой ситуации. У меня появилась теория, что Джонни обладает особым талантом,
отключать некоторые зоны своего мозга. У обычного человека он функционирует всё
время. И когда мы спим, его частенько захлёстывает большая активность, чем
днём.
Как Джонни удавалось это, я не смог разгадать. Просматривая
его ЭКГ и МРТ-снимки мозга за разные периоды жизни, я не уловил ни намёка на
патологические «отключения». Тогда я попытался обратиться к своему товарищу,
который много времени уделял духовным практикам. Никогда не считал это
серьёзным занятием, но тупиковая ситуация требовала нестандартных подходов. Как
и требовалось доказать, я получил скользкий ответ про душу.
Я много думал над этим его выражением «потому что так надо».
В своей теории он руководствовался личными пристрастиями и никогда общепринятым
позициям. Я мог понять её, если речь заходила о любимом цвете, президенте, но
как можно было наплевать на законы физики, математики, биологии? Они не
переставали существовать, когда Джонни пытался их нарушить, но его это не
останавливало.
Я пытался получить от него ответ, но он и сам его не знал. В
те часы, когда его разум не омрачала очередная сумасшедшая идея, Джонни пытался
размышлять об этом. Он высказал предположение, что так его мозг чистит себя от
мирового абсурда. А с другой стороны, когда я спрашивал об этом в период
помутнения его рассудка, Джонни всё твердил об уникальности каждого события.
Этот Джонни не признавал никаких правил.
Поэтому порой мне казалось, что он гений. И всё-таки, чтобы
быть гением, нужен предмет, вокруг которого вращается талант. А здесь его не
было и это превращалось в бессмыслицу. Так, день за днём, я встречался с ним,
бился над неразрешимой задачкой, но так и не смог найти никакого ответа.
5
Джонни умер, когда ему было 26 лет. Теперь я удивляюсь, как
он вообще смог протянуть так долго. Мне позвонила его мама и сказала, что
Джонни лежит на кровати и не дышит. Когда я приехал, родительница не плакала.
Слишком много слёз за столько лет. Я прошёл в его комнату и сел рядом.
Спокойное лицо, такое, которого не хватало всю его жизнь.
Я сидел рядом и ждал. Ждал, пока он вспомнит, как дышать.
